Archive for the 'тексты' CategoryPage 3 of 8

Идиоты

Все приехали слишком рано, но автобус уже ждал. Огромный, бело-синий, с тонированными стеклами и надписью «Kaisers Weise Reise» на боку – в таких возят туристов. Стеклянная кабина водителя нависала над асфальтом. Антон поднялся в салон и пошел по проходу, ища свободное место и стараясь не встречаться глазами с теми, кто уже был внутри. Ему было стыдно, хотя он понимал, что все вокруг – такие же идиоты. Антон нашел свободную пару кресел, пролез к окну и стал смотреть на улицу.

Он достал письмо из почтового ящика три дня назад, вернувшись с работы. Обратного адреса не было, и Антон, разволновавшись, сразу надорвал конверт. Когда через пару минут чей-то палец быстро застучал по кнопкам домофона, Антон, стараясь не шуметь, взбежал по ступенькам и дочитывал письмо, стоя на площадке между вторым и третьим этажом. Потом он сунул мелко исписанные тетрадные листки в карман пальто, спустился на второй этаж и вызвал лифт.

Митя был дома. Судя по запаху и оглушительному шипению масла, он что-то жарил на кухне. Антон повесил пальто, снял ботинки и, пройдя в носках в спальню, начал собирать вещи. Когда через несколько минут он обернулся, в дверях стоял Митя. Митя был бледен, и у него немного тряслись губы, но он все-таки постарался спросить как можно спокойнее: «Что-то случилось?» Антон молча поднялся, вышел в прихожую, отодвинув ногой чемодан, и вернулся с письмом. По-прежнему ничего не говоря, он протянул его Мите – тот медленно вытер руки о джинсы, – и достал из шкафа стопку футболок.

Письмо было от дедушки Виктора. Дедушка Виктор считался в семье Антона фигурой отчасти мифической. В 1960 году свежеиспеченный капитан авиации Виктор Сосновский, у которого через два месяца должен был родиться сын, ушел на службу и исчез. В части он не появлялся, записки не оставлял, вещей из дома не уносил. Потный подполковник учинил его беременной жене, бабушке Антона, допрос с пристрастием, обвиняя в пособничестве дезертиру и шпиону, но все почему-то обошлось. То ли времена уже были не те, то ли в части все-таки знали, куда исчез капитан Сосновский. Бабушка Лена через несколько лет во второй раз вышла замуж, однако в семье Антона дедушкой называли только Виктора: новый муж, равнодушно добрый доцент, навсегда остался Игорем Сергеевичем.

Теперь, спустя почти пятьдесят лет, дедушка Виктор подробно и даже как-то скучно рассказывал, что с ним случилось. Оказалось, полеты в космос начались задолго до того, как в деревне Клушино родился Гагарин: экспедиция на Марс, которую Толстой описывает в «Аэлите», действительно состоялась в 1922 году. И ракету действительно построил инженер Лось – только не Мстислав, а Юзеф. Саму Аэлиту «красный граф», конечно, выдумал, но, как и следовало ожидать, в космосе обнаружился сплошной феодализм с небольшими примесями капитализма и рабовладельческого строя. И молодое советское государство начало новую войну за свободу.

Не было ни денег, ни сил, но каждый месяц десятки ракет с алыми звездами стартовали с космодромов, выжигая степную траву и превращая в пар истоптанный снег. Лучшие офицеры, лучшие ученые, лучшие партработники – по ночам за ними приезжали неразговорчивые люди в пенсне и отвозили в центры подготовки космонавтов. А спустя несколько недель добровольцы уже лавировали между бурых валунов и уворачивались от каменного крошева, штурмуя марсианский Элизиум, или под ураганным огнем зарывались в радиоактивный песок, десантируясь на пляжи Титана. Полеты в космос были одной из главных тайн Советского Союза: Сталин боялся, что его земные и космические враги, узнав друг о друге, объединятся. Правда, увлекшись штурмом звезд, СССР прозевал начало войны с Гитлером, но все обошлось.

В 1947 году вражеские корабли сумели прорваться к Земле, неуклюже сев в песках Нью-Мексико, и космическая программа начала выходить из подполья. Первым делом рассекретили Спутник, стилизованное изображение которого повергло в священный трепет весь мир. В действительности он был еще страшнее: огромный шар с четырьмя извивающимися щупальцами, жестокий и быстрый орбитальный кальмар, писком приманивавший чужие корабли. Потом пришла очередь людей.

Гагарин не был первым человеком, побывавшим в космосе. В некотором смысле он стал первым человеком, вернувшимся оттуда: за какой-то невероятный подвиг (про подвиг дедушка Виктор писал крайне туманно, но Антон сразу представил себе Люка Скайуокера и Звезду Смерти) его премировали бессрочным отпуском. После него на Землю стали возвращаться и другие. Кого-то награждали посмертно, как Комарова: когда после аварии его выбросило из гиперпрокола в гущу вражеской эскадры, он взорвал свой реактор, распылив корабли Южного Сената по всем четырем пространствам. А Добровольский, Волков и Пацаев на ранцевых двигателях тащили через полгалактики захваченного в плен герцога Зорра, истратив на него весь свой кислород.

К началу 80-х в галактике еще оставалась пара звездных систем, где империалисты окопались слишком плотно, да из Туманности Андромеды время от времени совершали набеги штурмовики самозваного епископа И’ллода. Но в целом Советская власть была установлена вдоль всего Млечного пути. А когда в январе 1986 года советские зенитчики у всех на глазах сбили вражеский «Челленджер» с половиной Генштаба на борту, показалось, что окончательный разгром – дело ближайших месяцев. И тут все перевернулось с ног на голову.

Месть за сбитый «Челленджер» была быстрой и страшной: три месяца спустя террорист-смертник взорвал четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС. Одновременно группы боевиков захватили все ядерные объекты Советского Союза, поставив партию перед выбором: мирный договор или глобальная катастрофа. Они не блефовали – терять империалистам было нечего. И руководство СССР сломалось. Через полгода после Чернобыля Горбачев и Рейган встретились на нейтральной Луне, которую в теленовостях выдавали за Исландию (генсек и президент старались ступать как можно тверже, но все равно невыносимо плавно жестикулировали), и договорились о прекращении огня. Вскоре был подписан мирный договор, который больше напоминал капитуляцию.

Космонавтам приказали возвращаться домой, и десятки тысяч кораблей полетели к Земле. Спускаемые аппараты приземлялись где-нибудь в казахской степи, и экипажи сутками шли до ближайшей деревни. Их никто не ждал – у них не было ни семей, ни домов, ни работы. Никто не знал об их подвигах, о великой войне, которая шла в галактике десятки лет. Космонавты возвращались в захваченную врагом страну. Некоторые пытались бунтовать. В 93-м был неудачный мятеж Александра Руцкого, героя сражения у Волопаса. Год спустя ас Джохар Дудаев, бывший командир Седьмой Галактической, возглавил армию космонавтов «Черный Чернобыль» (ЧЧ) и начал затяжную, но бессмысленную войну. Те, кто не захотел присоединиться к «путчистам» или «чеченцам», быстро спились, после чего страну наводнили тысячи бомжей.

Но несколько эскадрилий отказались сложить оружие и начали партизанскую войну. В одной из них служил дедушка Виктор, мобилизованный в том самом 1960-м. Недавно ему исполнилось семьдесят, и теперь он просил о помощи. Партизанам нужно было пополнение: они погибали, они болели, они старели. Такие же письма получили еще человек двадцать пять – как правило, родственники космонавтов. Им нужно было приехать через три дня к Павелецкому вокзалу и найти автобус с табличкой «П/л «Космос»». Дальше их отвезли бы на замаскированный космодром и посадили в ракету – у партизан еще оставались связи на Земле. Дедушка Виктор не уговаривал, не соблазнял подвигами и наградами: «Если сможешь – приезжай».

Когда Митя, дочитав письмо, вернулся в комнату, Антон уже собрал чемодан и теперь сидел на полу, уткнувшись лицом в колени.

- Ты что? – тихо спросил Митя. – Ты – поверил?

Антон поднял голову. Митя присел и осторожно погладил его по волосам. Антон взял двумя руками его ладонь и, закрыв глаза, прижался к ней лбом. Несколько секунд они сидели молча.

- Пойдем пить чай, – сказал Митя. Антон встал.

- Это какой-то идиотский розыгрыш, – сказал Митя, ставя чайник на подставку. – Чеченцы, спутник, созвездие Медузы… Теория заговора, причем очень топорно придуманная. Ты ведь умнее меня, ты все прекрасно понимаешь.

Антон отпил чаю, немного обжегся и поставил чашку на стол.

- Не знаю только, кому это понадобилось, – продолжал Митя. – И кто, например, знал про твоего дедушку? Ты многим вообще рассказывал?

- Тебе, – сказал Антон.

- Я помню. А еще кому?

Антон пожал плечами, подул на чай и сделал еще глоток.

- Ну, бред же полный! «Аэлита»… Хорошо не Жюль Верн еще – «Из пушки на Луну», – Митя слез с высокого табурета, достал из ящика чайную ложку и начал ожесточенно размешивать сахар в чашке.

- А про Лося – правда, – неожиданно сказал Антон.

- Что? – Митя вздрогнул.

- Про инженера Лося – правда, – повторил Антон. – Он работал на Ждановской набережной, как в «Аэлите», и делал ракеты.

- Ты издеваешься? – бесцветным голосом спросил Митя.

- Да нет, – сказал Антон, вздохнув. – Это я так. Не волнуйся, сейчас разберу вещи.

Он вылез из-за стола, достал из шкафчика сахарницу и поставил ее перед Митей.

- Ты забыл сахар, – сказал он.

Антон действительно разобрал чемодан, и больше они на эту тему не разговаривали. Митя пытался пару раз осторожно выяснить, не планирует ли все-таки Антон стать космонавтом, но тот отмахивался от вопросов с такой досадой, что было видно – ему неловко и неприятно вспоминать о письме и своем поведении в тот вечер. Так прошли два дня. На третий день, доев ужин, Антон аккуратно положил приборы на тарелку, допил остатки красного вина на дне бокала и решительно поднялся, легко хлопнув ладонями по столешнице. Он надел пальто, взял ключи, проверил, на месте ли деньги и паспорт, и вышел из квартиры. Митя молча сидел за столом и смотрел в окно.

Автобус остановился на обочине шоссе далеко за городом. Двери открылись, и пассажиры начали медленно выходить. Метрах в пятидесяти от дороги они увидели костер, у которого грел руки человек. В темноте угадывались контуры чего-то большого и металлического.

Когда они подошли к костру, зажегся яркий свет и заиграла музыка. Антон, прикрывая ладонью глаза, огляделся и увидел прожектора, телекамеры и трибуну со зрителями, которые аплодировали и кричали. Человек у костра оказался ведущим, который, обращаясь то к одной, то к другой камере, тоже кричал что-то радостное про розыгрыш и реалити-шоу. Антон, наконец, увидел на трибуне Митю. Тот улыбался и извиняющимся жестом складывал руки у груди. Многие на трибуне вели себя точно так же: видимо, это были родственники и друзья других космонавтов.

В свою очередь, те, кто стоял у костра, тоже начали делать разнообразные жесты, заменяющие компьютерные смайлики и призванные обозначать эмоции, которых люди, на самом деле, не испытывают. Кто-то широко разводил руки в стороны, кто-то хватался за голову и, зажмурившись, размеренно мотал ею. Антон вместе со всеми изображал что-то похожее. Никто не был удивлен: они с самого начала знали, чем все закончится. Антон увидел эту картину, как только закончил читать письмо: неуклюжий толстый педераст стоит в свете прожекторов среди сбившихся в кучу таких же идиотов.

Все они улыбались. 

У меня есть особый замысел о мире сем

когда ушли, наконец, все, кого любил
когда покончено, наконец, со всем, чего хотел
когда все кошмары вдруг помрачил
сияющий безумный маяк
или слепящее затмение уродливых форм мира сего
когда ты спокоен и весел
и, наконец, совершенно один
тогда, в новой великой тьме
ты исполнишь свой замысел

замысел нужен каждому – сказал, отвернувшись к теням, тот
кто, я думал, спал или умер
представь себе – сказал он – изъеденную плоть
зубы рвут
язык пробует
а голод алчет ее вкуса
теперь возьми плоть – он сказал
забери зубы и язык
вкус и голод
бери как есть
таков мой замысел

мой личный замысел о мире сем
я слушал эти слова и не думал о том,
исполнит ли существо, которое, казалось мне, спит или умерло, свою мечту
даже в самом глубоком сне
или в самой долгой смерти
потому что я слышал – такие замыслы, мечты
и я знал, им не хватает проницательности
ибо замысел должен
идти за пределы языка и зубов, и голода и плоти
за пределы костей и праха костей и ветра, что уносит прах
так я представил себе тьму, что была прежде ночной темноты
и странно сияющий свет
что не имел ничего общего со светом дня

тот день будет словно похож на другие
снова по телу бегут мурашки
снова нас держит великий давящий страх
но после – других дней не будет
больше не будет подобных миров
ибо у меня есть замысел
совершенно особенный замысел
больше не будет таких миров
больше не будет таких дней

есть лишь четыре способа умереть – возможно сказал мне сардонический дух
есть смерть, которая приходит довольно неожиданно
есть смерть, которая приходит довольно постепенно
есть смерть, которая приходит довольно безболезненно
есть смерть, которая несет боль
и сочетаться они могут различным образом
неожиданная и постепенная
безболезненная и полная боли
поддаться можно лишь четырем способам смерти
а других нет
даже когда голос стих
я ждал, когда он вновь заговорит
часы, дни и годы шли
я ждал продолжения
но слышал лишь слабое эхо, напоминающее:
других нет
других нет
тогда ли я начал вынашивать
свой замысел?

нет способа сбежать из мира сего
он проникает даже в твой сон
он – сама его суть
ты попался в свой сон
где нет пространства
вечный ад, где нет времени
ты не можешь сделать ничего, кроме того, что обязан
нет надежды сбежать из сна
который никогда не был твоим
и слова, которые ты говоришь, всего лишь его слова
ты говоришь, как предатель
под нескончаемой пыткой

многие покушаются на мир сей
и грезят о диких, колоссальных переменах
я слышал, как они говорят во сне
об изящных мутациях
хитроумном уничтожении
я слышал, как они шепчут по углам подкошенных домов
на аллеях и узких улочках сей кривой и скрипящей вселенной
которую они в мечтах выправили, сделав здоровой и звонкой
но каждый их свежий и непродуманный замысел
сломан в самом сердце своем
ибо они думают, что мир сей – единственный подлинный
а не всего лишь один из многих иных
чьи кошмары случились прежде
словно чудовищный сад, что разросся из одного семени
я слышал, как эти мечтатели говорят во сне
я стоял и ждал их
словно бы наверху темной лестницы
они ничего не знают обо мне
и не ведают ни одной тайны моего замысла
а я слышу каждый скрип их шагов

то был голос того, кто ждал в тени
того, кто смотрел на луну и ждал, пока я сверну за угол
на узкую улицу
и встану рядом, в тусклой лунной глазури
и вот он сказал
прошептал
что мой замысел непродуман
мой замысел о мире сем – чудовищная ошибка
ибо – сказал он – нечего делать и некуда идти
нечем быть и некого знать
твой замысел – ошибка, повторил он
этот мир – ошибка, ответил я

за ним всегда бежали дети
завидев, как он идет вприпрыжку
смешная походка
смешной человек
смешной смешной смешной человек
порой он их смешил
он их смешил, о да – смешил
смешил смешил смешил смешил
они катались со смеху
однажды он отвел их
в особое место, которое знал
и рассказал о мире сем
о смешном смешном смешном мире
что их порой смешил
он их смешил, о да – смешил
смешил смешил смешил смешил
они катались со смеху
затем смешной человек, который их смешил
порой смешил
открыл им свой замысел
совсем особый смешной замысел
зная, что они поймут
и рассмеются порой
он их смешил
о да, смешил
смешил смешил смешил смешил
глаза их округлились
они катались со смеху

впервые я услышал обо всем от безумца
в тихой темной комнате, пахнувшей изношенным временем и пространством
других людей нет
их нет совсем
феномен человека – всего лишь сумма плотно cвернутых слоев иллюзии
каждый из которых наматывает себя на большее безумие
но можно встретить кого угодно
если вокруг лишь безумные зеркала
они, красуясь, кричат и хохочут
в бесконечном вопле
но когда я спросил безумца – что это?
оно отразилось внутри зеркал
бесконечно идущих сквозь изношенное время и пространство
он лишь смотрел и улыбался
потом засмеялся и закричал
в его пустых черных глазах
я на миг поймал отражение
формы – тень божества
летящую прочь от своей изношенной бесконечной сути
от времени, места и всего самого худшего
от грез этого мира
мой особый замысел ради смеха
и криков

мы пошли на представление
в старом сарае
за окраиной города
и поначалу все шло хорошо
крохотная сцена с занавесом светилась в темноте
и куклы плясали на нитках
поначалу все шло хорошо
но вдруг все едва заметно переменилось, что почувствовали лишь немногие
и я был один из тех
кто тихо ушел
нет, я не ушел
потому что видел, к чему все идет
гримасы кукол становились страннее
и тонкие нити натягивались
мелкими движеньями мелких рук
публика вокруг пришла в ужас
повернулась и бежала с представления
в старом сарае
за окраиной города
но я хотел стать свидетелем того, чего не может быть
хотел видеть то, что нельзя увидеть
но в момент свершающейся катастрофы
мои куклы обратили лица к кукловоду

были сумерки, и я стоял в серой мгле в большом пустом здании
тишину усугублял гулкий голос
все вещи мира сего – говорил он
происходят из одной сути
для которой нет слов
это большая часть, у которой нет ни начала, ни конца
и единая суть этого мира, для которой не может быть слов
и есть все вещи мира сего
это меньшая часть, у которой есть начало и будет конец
и для которой есть слова, созданные лишь, чтобы их говорить
это мелкие поломанные существа мира сего – он сказал
начала и концы мира сего – он сказал
и для которых есть слова, созданные лишь, чтобы их говорить
забери эти слова – что останется, спросил он меня
я стоял в сумерках в большом пустом здании
и не отвечал
вопрос возвращался эхом снова и вновь
но я молчал, пока эхо не стихло
и когда сумерки стали вечером, я почувствовал
что мой особый замысел, для которого нет слов
движется навстречу большей тьме

есть те, у кого нет голосов
или те, кто никогда не заговорят
по причине вещей, которые они знают о мире сем
и вещей, которые они чувствуют к этому миру
ибо мысли, что наполняют мозг
поврежденный мозг
потому что боль, что наполняет тело
поврежденное тело
существуют в других мирах
бесчисленных иных мирах
каждый который стоит одиноко в бесконечной пустой черноте
для которой не создано слов
и где нет голосов, способных говорить
когда мозг полнится лишь поврежденными мыслями
когда пораженное тело полнится только болью
и стоит одиноко в мире, окруженном бесконечной пустой чернотой
существует в мире, о котором нет особого замысла

когда ушли, наконец, все, кого любил
когда покончено, наконец, со всем, чего хотел
когда все кошмары вдруг помрачил
сияющий безумный маяк
или слепящее затмение уродливых форм мира сего
когда ты спокоен и весел
и, наконец, совершенно один
тогда, в новой великой тьме
ты исполнишь свой замысел

 

Томас Лиготти, 2000
Написано для одноименного альбома Current 93, http://www.discogs.com/release/117987
Перевод: I.N.

Настроение и музыка

I
Настроенность является неотъемлемой характеристикой психической жизни человека. Настроение задает особую тональность всякого сознательного опыта. Как особый психический феномен настроение характеризуется простотой, тотальностью и непредметностью — именно поэтому оно способно вместить в себя целый мир(1). Когда мы нам радостно, то все, что мы видим, только акцентирует нашу радость. Если же нам грустно — все, с чем бы ни встречались, окрашивается в печальные тона. Настроение окрашивает целый мир и одновременно — охватывает все человеческое существо. Как об этом хорошо писал Г. Райл, быть настроенным на что-либо одновременно означает не быть настроенным на все остальное(2) .

В то же время мы зачастую не обращаем внимания на то, что постоянно пребываем в определенном настроении. Во многом это связано с тем, что возможности обыденного языка в описании настроений крайне ограничены. Для большинства настроений (за исключением крайних форм) в языке попросту отсутствуют(3) .

Гораздо более богатыми возможностями для описания тончайших оттенков настроения обладает язык искусства, и в первую очередь — язык музыки. Однако музыка не только описывает настроения — она еще и создает их. Ниже будет предпринята попытка ответить на вопрос о том, каким образом музыка может влиять на настроение слушателей и изменять его.

В своих размышлениях я буду исходить из следующего предположения: музыка создает настроение за счет эффекта ускорения/замедления времени. Общеизвестно, что настроение оказывает самое непосредственное влияние на восприятие времени: в состоянии захваченности и увлеченности чем-либо нам кажется, что время бежит быстро и незаметно, а в состоянии тоски и подавленности — что оно течет слишком медленно. Музыка есть искусство временное; она может создавать настроение как раз потому, что способна влиять на чувство времени у слушателей.

II
Европейская музыка Нового времени по своей сути событийна, она характеризуется наличием линейного сюжета, развивающегося по схеме “завязка”-“кульминация”-“развязка”. При этом под событием понимается любой факт, который может быть описан музыкальными средствами. Слушая “событийную” музыку, нужно внимательно следить за развитием происходящего. Музыка представляется ценной и интересной, если содержит в себе много событий, ярких и изобретательных Музыкальное произведение в таком случае может быть представлено как линейная последовательность событий. Одной из основных форм новоевропейской музыки как раз является сюита (от французского suite – последовательность).

“Событийная” музыка захватывает слушателя целиком. Неожиданные смены аккордов, яркие мелодии, смена темпов, тембров, ритмических рисунков – все эти средства используются для того, чтобы не удерживать слушателя в постоянном напряжении и не оставлять равнодушным. Слушателям передается определенное настроение, если музыка вызывает интерес, поглощает, не отпускает ни на миг. Авторами “событийной” музыки часто используется (как осознанно, так и неосознанно) “эффект ускорения времени”: при прослушивании интересного произведения возникает впечатление, что время пролетает незаметно: например, произведение, длящееся на самом деле 30 минут, воспринимается так, как если бы оно было в два или три раза короче. Специальные психологические эксперименты свидетельствуют также о том, что наиболее событийно насыщенные фрагменты воспринимаются более долгими, чем они есть на самом деле. Так, например, известным русским музыковедом Б. Л. Яворским был поставлен следующий опыт: испытуемым было дано задание определить, сколько времени длится первая быстрая часть (Allegro) и вторая-медленная (Andante) второй симфонии Бетховена. Ответы в среднем группировались вокруг 15 минут для первой части и 5-6 минут для второй. На самом деле исполнение первой части занимает 5 минут, а второй — 12-13. Причина такой неправильности оценок связана с эмоциональной насыщенностью и разнообразием первой темы, и соответственно с малым количеством изменений и событий во второй части, оцениваемым ретроспективно(4).

Следует также обратить внимание еще на один немаловажный момент: в случае чрезмерной усложненности сюжета (что для музыки ХХ века не является редкостью) реакция на произведение может быть крайне отрицательной — от скуки до раздражения.

III
Восточная музыка по сути своей медитативна. Она направлена на полное “выключение” интереса слушателя к внешнему миру и направление вектора внимания внутрь себя. В восточной музыке отсутствует линейный сюжет и нет ни малейшего намека на развитие темы. Смена текущей настроенности у слушателей достигается здесь за счет однообразного повторения одних и тех же ритмико-мелодических структур. В медитативной музыке часто используется эффект замедления времени: произведение воспринимается более долгим, чем оно есть на самом деле.

Вполне обоснованным представляется предположить, что восточная медитативная музыка как раз и имеет своей целью вызвать у слушателя состояние, близкое к скуке. Большинство медитативных практик как раз начинаются с погашения интереса к миру, вплоть до полной его аннигиляции. Захваченность внешним миром исчезает полностью, и он как бы перестает существовать.

В повседневном своем существовании человек всегда во что-то погружен, во что-то вовлечен, чем-то захвачен, чем-то заинтересован. Обыденное отношение к миру никогда не является безразличным, оно всегда определенным образом окрашено. Вещи, не вызывающие никаких переживаний, как бы не существуют (в обыденной жизни люди нередко говорят, что “мир и жизнь пусты”. Именно в настроении осуществляется, говоря словами М. Хайдеггера, “первичное раскрытие мира”(5). Настроение наполняет мир значимостями и выводит из безразличия. Вещи сливаются с настроенным человеческим бытием, становятся частью человеческой экзистенции.

Выше уже было отмечено, что музыкальное произведение, лишенное линейного сюжета, вызывает у слушателей скуку. Скука принадлежит к числу “крайних форм” настроения. Состояние скуки возникает при отсутствии заинтересованности, поглощенности, захваченности миром. Скука есть переживание утраты значимостей, которое в некоторых случаях может быть крайне болезненным.

В то же время при всей своей тяжести и невыносимости скука может оказывать на человека полезное воздействие. На это обращает внимание Б. Паскаль, который пишет, что состояние выключенности из мира и “соприкосновения с ничто” способно подвигнуть человека на поиски новых оснований собственной жизни(6). Врачующий эффект скуки используется в различных психотехниках и медитативных практиках.

Восточная медитативная музыка с ее монотонностью и репетитивностью “гасит” интерес к миру, подавляет состояние изначальной аффицированности миром и дает возможность уйти глубоко вовнутрь.

IV
Авангардистская музыка ХХ века зачастую чрезвычайно сложна для восприятия. И дело здесь не только в нетрадиционной форме и в использовании непривычных подчас даже для опытного слушателя технических приемов: восприятие такой музыки в значительной мере зависит от того настроения, в котором мы приступаем к знакомству с тем или иным произведением. Классическую музыку можно слушать, изначально находясь в любом настроении: рано или поздно динамично развивающийся сюжет захватывает, и возникает ощущение заинтересованности, вовлеченности, поглощенности. Настроение изменяется в самом процессе прослушивания.

С восприятием авангардной музыки дело в большинстве случаев обстоит иначе: прежде чем приступить к слушанию, необходимо уже пребывать в строго определенном настроении. В противном случае произведение просто не будет адекватно воспринято. Многие композиторы-новаторы уделяют большое внимание предварительному психологическому воздействию на слушателя, как раз имеющему целью создание специфической настроенности. Примерами использования такого воздействия могут служить эксперименты Дж. Кейджа, К. Штокхаузена, М. Кагеля. Особое оформление зала, где исполняется произведение, необычные сценические костюмы музыкантов-исполнителей, использование световых эффектов и запахов — все это способствует созданию у слушателей особого настроения, адекватного звучащей музыке.

Исполнение многих произведений композиторов-авангардистов предполагает наличие особого настроя и у музыкантов. Прежде чем играть музыку, в которой огромная роль отводится свободной импровизации и которая к тому же зачастую не поддается фиксации при помощи традиционных средств нотной записи, необходимо изначально пребывать в строго определенном настроении. Здесь очевидны параллели с восточными традициями – например, с классической индийской музыкой или музыкой суфиев.

Придавая большое значение трансформации текущей настроенности как слушателей, так и исполнителей, представители музыкального авангарда ХХ века часто обращались к восточным медитативным практикам. Ярким примером здесь может служить творчество К. Штокхаузена конца 60-х – первой половины 70-х годов. В этот период немецкий композитор был увлечен созданием так называемой “интуитивной музыки”(7). Чтобы исполнять эту музыку, необходимо просто привести себя в определенное настроение – и выразить это настроение в звуках. Партитуры “интуитивной музыки” вообще не содержат нот, а состоят лишь из инструкций для исполнителя, облеченных в стихотворную форму:

Живи совсем один четыре дня
без пищи
в полной тишине
как можно меньше двигайся
спи как можно меньше
думай как можно меньше.

Исполнение “интуитивной музыки” обычно начиналось с совместной медитации участников ансамбля . Результатом медитации должно было стать достижение со-настроенности музыкантов во время импровизации. Вполне возможно высказать предположение, что инструкции для исполнителя одновременно являются и инструкциями для всех, кто намерен приступить к прослушиванию такой музыки: адекватное восприятие произведения возможно только в том случае, если имеется общее настроение, объединяющее музыкантов и слушателей.

V
Одной из характерных тенденций авангардистской музыки ХХ века является попытка преодолеть свойственные европейской музыке сюжетность и событийность. Ярким примером в данном случае может служить творчество композиторов-минималистов. Произведения минималистов начисто лишены какого-либо сюжета и основаны на однообразных циклических повторениях — эти черты сближают их с медитативной музыкой Востока.

По свидетельству тех, кто бывал на концертах музыкантов-минималистов в конце 50-х-начале 60-х, все присутствовавшие испытывали настоящий эстетический шок. Например, первые исполнения Symphony In C Терри Райли заканчивались чуть ли не скандалом. Слушатели недоумевали: “Это была настройка оркестра, а где же сама симфония?”(8)

Каким образом монотонная музыка, в которой нет ни намека на развитие темы, может вызывать сильнейшее потрясение?

Во-первых, потрясение возникало в результате использования эффекта обманутого ожидания. Начиная с 17 века у западного слушателя сложились определенные стереотипы музыкального восприятия, и с первых же аккордов он настраивается на увлекательную сюжетность. Первые слушатели работ минималистов ожидали развития темы — но музыканты монотонно повторяли одну и ту же фразу. Это ожидание было очень напряженным и тягостным.

Во-вторых, у первых слушателей минималистической музыки неизбежно возникало состояние внезапно настигающей скуки. В современном мире скука является нехарактерным, архаичным. Жизнь современного западного человека характеризуется повышенной занятостью и тотальной нехваткой времени. Более того, в современной культуре занятость является безусловной ценностью. Достаточно даже на короткое время “выключиться” из повседневной суеты, чтобы ощутить мучительное переживание угасания привычных красок мира. Возникает желание снова чем-то занять себя, с головой погрузиться в новые заботы – и позабыть это тяжелое состояние. Об этом хорошо писал Паскаль, отмечая, что только скука заставляет человека задуматься о собственной трагичной участи (т.е. о неизбежности смерти) – и поэтому люди постоянно ищут новых и новых развлечений(9).

Музыка минимализма, монотонная и репетитивная, “вырывает” слушателей из мира и времени, выбивает из привычной системы координат. И в то же время этот болезненный и шокирующий опыт может иметь несомненный терапевтический эффект. Еще Паскаль обращал внимание на то, что человек никогда не живет настоящим, ибо настоящее представляется ему кромешным — а лишь воспоминаниями о прошлом или мечтами о будущем(10). Экзистенциальный смысл эстетической программы музыкального минимализма как раз и заключается в том, чтобы помочь слушателю преодолеть “кромешность” настоящего и дать возможность ощутить всю прелесть, уникальность и неповторимость каждого проживаемого мгновения.


(1) Об отличительных чертах настроения как психического феномена можно почитать, например, в этой статье

(2) Райл Г. Понятие сознания. — М., Дом интеллектуальной книги. — С. 106

(3) О возможностях обыденного языка в описании настроений см.: Райл Г. Указ. соч.— С. 103 – 113.

(4) Цит. по: Иванченко Г. В. Психология восприятия музыки. — М., Смысл, 2001.— С. 50-51.

(5) Хайдеггер М. Бытие и время. —M., Ad Marginem, 1997.— C.136.

(6) Pascal B. Pensees. – P., Librairie Generale Francaise, 1972. — P. 84.

(7) Об интуитивной музыке можно почитать на официальном сайте композитора:.: www.stockhausen.org/intuitive_music.html. Из отечественных исследований на данную тему см.: Ерохин В. Н. Фономонтаж, прагматроника, логография//Музыкальная академия, 1997, №2. – С. 123 – 133.

(8) Об истории и теории музыкального минимализма см.: Кром А. Е. Философия и практика американского музыкального минимализма: Стив Райх. – Нижний Новгород, Нижегородская Государственная Консерватория, 2004.

(9) Pascal B. Pensees. — P.81.

(10) Ibid.— P.83

Онейромантик

Интервью с Павлом Пепперштейном – о нарциссическом патриотизме и магии слова

Массовый читатель узнал о Павле Пепперштейне после «Мифогенной любви каст» – психоделической истории Великой Отечественной, где за наших сражался обезумевший от псилоцибина и контузии Парторг Дунаев с героями народных сказок, а за фашистов – Карлсон, Чипполино и прочие персонажи сказок авторских. Из двухтомной эпопеи вырастал хохочущий континент смыслов – коллективный сон народа, омываемый волнами советской мифологии, детской литературы и медгерменевтики.

В этом году у писателя, художника и философа вышли сразу две книги в издательстве Ad Marginem: сборник «Военные рассказы» и двойная повесть «Свастика и Пентагон». В малой форме Пепперштейн с непривычки кажется как-то беззащитнее и чуднее. «Свастика и Пентагон» открывает серию детективных историй про Сергея Сергеевича Курского, специалиста по знакам и преступлениям душевно больных. «Военные рассказы» продолжают препарировать метафизику конфликтов. На страницах творится сущая дичь: призрак Мересьева рвет на части антиколобка, Бесконечности воюют с Понятиями, а на крымском пляже между тел спящих рейверов проступают трупы немецких солдат. Почему проступают? Потому что «рейв – это вариант мирного сражения, сублимированная война». Пеппертштейн может объяснить практически все: повышать парадоксальную связность мира – его главный талант. Но при том, что любой текст Пепперштейна можно сложить – как бумажный кораблик – в иллюстрацию к шизофилософской конструкции, проделывать эту операцию хочется не в первую очередь.

Это литература фармакологического действия и основой эффект ее – эйфорический. «Мое особое внимание привлекает реконструкция эйфорической установки. Это напоминает диснеевские мультфильмы: вот персонажа раскатали так, что пятна не осталось, но вдруг лапка поднялась, хвостик взялся – и вот он снова поскакал. Этот момент «и снова поскакал» – он очень важен для меня. Момент возвращения абсолютно уничтоженного”.

Книги Пепперштейна хорошо бы не читать, и уж конечно не рационализировать, а, ну не знаю, глотать, чтобы кончики пальцев теплели, а живот распирало развеселой гранатой. Или лучше пусть со страниц течет утренний свет, и вокруг воскресенье, подушка и поток детского нерасчлененного галлюциноза на кромке яви и сна. Кажется, что Пепперштейн не утратил дар активного (а не реактивного) зрения: скосив особым образом глаза, он бросил на мир распаленный взгляд и разглядел россыпи рифм, которыми неведомо бормочут вещи.

I.N.: Расскажите о своей последней книге “Свастика и Пентагон”.

Павел Пепперштейн: Это начало большого цикла. В книгу входят две детективных повести, главным героем которых является Сергей Сергеевич Курский. Это очень старый человек, никто даже толком не понимает, сколько ему лет. О нем известно, что в 60-е годы XX века он был звездой московского уголовного розыска, отчасти даже поп-фигурой своего времени, вроде майора Пронина. Народ читал брошюры о его похождениях, популярные актеры играли его роль. Но потом все о Курском забыли, он вышел на пенсию и решил провести умиротворенную старость в Крыму. Купил небольшой домик под Алупкой. Начало повестования застает его в созерцательном состоянии – он сидит неподвижно в своем саду. Курский всегда безукоризненно одет во все белое, он элегантный старик – худой, сухой, питается исключительно овсянкой и пьет минеральную воду “Миргородская”. Он сирота, работал следователем МУРа по особо тяжким. Специализация – преступления, совершенные людьми с психическими отклонениями. Также он занимался графологией и семиотикой. Вообще, тема знаков – центральная для всего цикла повестей о Курском. Кроме посвященных свастике и пентагону, там будут рассказы о пятиконечной звезде, кресте, шестиконечной звезде, знаке Ин и Янь, долларе, знаке полумесяца, серпе и молоте, черном квадрате, красном флаге, флаге «Веселый Роджер». Последний рассказ в этом цикле будет называться “Белый флаг”. Этот знак, знак нейтралитета или поражения, занимает в иерархии высшее место. Собственно, это и есть Курский, который независимо от времени года одет в белое.

Кирилл Куталов: Если говорить о знаках, то мне вспоминается текст «Абстрактные войны» из «Военных рассказов»: там отдельное внимание совершенно неожиданно уделено знакам валют.

ПП: К знакам валют я неравнодушен с давних пор. В детстве я очень любил политические карикатуры. В домах отдыха лежали колоссальные стопки, эдакие пироги газет. Я мог часами их перелистывать в поисках карикатур. Меня завораживало, что знак доллара или фунта стерлинга фигурировали там наравне со знаками религий и идеологий – свастиками, крестами, звездами Давида, серпом и молотом. Но я сразу обратил внимание, что их отличает перечеркивание, причем двойное. Этот мотив меня гипнотизировал. Я все время думал: почему перечеркнуты? Почему дважды? В этом сквозила невероятная сила – понятно было, что они побеждают другие знаки именно потому, что сами себя перечеркивают. Они как бы говорят: “Нас здесь нет, мы себя вычеркнули, причем дважды”. Кроме того, это, конечно, знак равенства: все равно деньгам и деньги равны всему. Деньги задуманы как альтернативная идея Богу, поэтому в Евангелии Христос говорит, что есть Бог, а есть Маммона, и не может раб служить двум господам. Мне кажется, что эти слова Христа служат началом двух очень мощных систем – коммунизма и капитализма. Почему, казалось бы, такая хуйня вдруг поднимается на один уровень с Богом? Потому что деньги задуманы как система тотальной эквивалентности. Человеку предлагается выбрать: или он выбирает систему тотальной эквивалентности, где этой эквивалентностью является Бог, или он выбирает Маммону, что, собственно, и есть деньги.

ИН: Деньги – это экивалентность, которая переводит все в область количества, а Бог – это качественный экивалент.

ПП: Да, деньги – это точка перехода качества предмета в количество денег. Потом, продолжая медитировать в том же направлении, я нашел множество галлюцинаторных и негаллюцинаторных интерпретаций знаков денег. Например, знак доллара. Я понял, что он означает собой сцену грехопадения Адама и Евы. Эти две черточки – это редуцированное изображение двух деревьев райского сада – Древа Познания добра и зла и Древа Вечной жизни. Змейка, которая вокруг них обвивается, делает этот знак похожим на аптечный фармакон – знак чаши, вокруг которой в форме буквы S обвивается змея. Раздвоенность линий перекликается с формой змеиного языка, который по Библии был рассечен в наказание за акцию искушения. Кроме того, S является фонетическим обозначением змеи – это ее свист.

Интересен в этом контексте сравнительно недавний знак евро, где перечеркиванию уже подверглась не S, а C. Это полумесяц, который можно интерпретировать в ключе вновь актуализировавшегося конфликта между Европой и исламом. Дважды перечеркнутый полумесяц, знак ислама, стал знаком Европы. Хотя официально знаком Европы являются 12 звезд, знак Девы Марии. В пустой центр этого звездного круга помещается знак евро – луна.

КК: А что у нас со знаком рубля?

ИН: Сейчас вроде принят законопроект, в котором фигурирует дважды перечеркнутая буква Р.

ПП: Ну, значит, рубль, наконец, стал конвертируемым. Пока он не перечеркнул себя, он никак не мог утвердиться.

ИН: Оставался деревянным.

ПП: Да, оставался деревянным, что, конечно, связано с его именем – рубль. Древним капиталом этой местности были, леса и то, что в них там бегало. Рубль – это то, что нарублено, трава по большому счету. (Смеется.) Сейчас он должен превратиться в нефтерубль и газорубль, стряхнуть с себя слой цветения поверхности земли и утвердиться на уровне глубин. Проникает он туда путем двойного перечеркивания.

Интересно, что, как мне известно, существует еще одно более-менее официальное изображение рубля перечеркнутой латинской буквой R. Это очень важный момент. Во-первых, для обозначения национальной валюты взята буква из другого языка, а во-вторых, латинская буква R – это зеркальное отражение русской буквы Я. Перечеркнутое отражение Я – это перечеркнутое самосозерцание. Конвертируемость роccийской валюты, ее вхождение в глобальный мир дается в награду за отказ от самосозерцания. Процитирую замечательный разговор с одним чуваком, который меня подвозил. Я ловил машину, остановился солидный автомобиль, за рулем – пожилой дядька, одетый как клерк. Мы разговорились. Оказалось, что он действительно работает в банке, но раньше был преподавателем истории или что-то в этом духе. Он сказал: «Да, я вот сейчас в капитализме функционирую, а вообще-то капитализм не люблю. Мне гораздо больше нравится социализм». Я заинтересовался, потому что испытываю тоже самое. И я спросил его – почему же, грубо говоря, социализм лучше, чем капитализм? Он произнес блестящую, отточенную на мой взгляд формулировку: «Я предпочитаю социализм, потому что он ближе к задаче самосозерцания человека». Мне кажется, этот человек сформулировал предельно точно. При социализме, при всех невзгодах и ущемлениях свободы, отражение «Я» все-таки не было перечеркнуто. Наша страна постоянно созерцала себя и находилась в состоянии нарциссического блаженства, упоенности собственным образом. Сейчас этот образ похищен. В награду, в качестве компенсации, как сказал бы Фрейд, за символическую кастрацию дается возможность участвовать в «мужском домике» сверхдержав, их валют и гибельных игр с миром. Этот успех, который до сих пор по наиву расценивается как успех, является национальной катастрофой. И чем дальше наша страна «преуспевает» в этих структурах, тем хуже наша ситуация. Если мы все еще говорим о НАШЕЙ ситуации, если еще помним мотив «нашего» и «не-нашего».

ИН: А Европа еще помнит мотив своего и чужого? Над ней, как мы сказали, восходит исламский полумесяц. Мне видится в этом великая усталость, воля к самоустранению – придите и заберите все, мы так устали.

ПП: Эта великая усталость скрывает в себе невероятно агрессивный потенциал. Этот агрессивный потенциал не является сугубо европейским. Сквозь европейскую усталость проходят лучи американского отчаянья. Что противостоит усталости? Это не состояние бодрости и эйфории, а состояние отчаянья. Именно в отчаяньи человек не чувствует никакого утомления, он так заряжен, что ему пиздец. Ему ничего не остается кроме как действовать. Мне кажется, что Америка находится в состоянии, близком к отчаянью. В этом режиме существования потребность в действии сильнее, чем потребность в созерцании и идеологическом кодировании мира. И деятельность постоянно ускоряется. Поэтому совершенно не понятно, чем закончится это мероприятие, но постоянно присутствует мотив коллапса. Со стороны Америка – это своеобразный шантаж. Она как бы говорит миру: “Отдайся мне, или я взровусь. А если я взорвусь, то всем пиздец”. (Смеется.) Состояние истерического шантажа – в этом есть нечто невероятно трогательное, болезненно трогательное, как и во всем американском. И это парализует, потому что вызывает жалость. Тебя убивают, а ты гладишь убийцу по голове и говоришь: “Ну, ничего-ничего, тебе, конечно, хуже, чем мне”. (Смеется.) Если бы это симулировалось, никто бы не расстрогался. Это истинное состояние, поэтому все на него покупаются.

КК: Именно поэтому в рассказе “Стычка в степи” Мадонна побеждает Пугачеву?

ПП: Конечно. Вообще, в “Военных рассказах” антиамериканизм сочетается с болезненным восторгом. Понятно, что на земном уровне Америка, как и Советский Союз, представляет собой зло, но это зло – проекция святости, которую нельзя победить.

ИН: Очевидно, что и США, и СССР – проекты глобализации. В ваших рассказах антиглобализм сочетается с советской ностальгией. Нет ли здесь противоречия?

ПП: Безусловно, это два проекта глобализации, но советский проект очень отличался от американского – хотя бы в той степени, в которой русский язык отличается от английского. Языковой момент является центрирующим в глобализационных проектах. Предглобалистскую имперскую функцию русского языка обозначил и предвосхитил еще Пушкин, именно поэтому он и стал “солнцем русской поэзии”. В этом контексте имеет смысл говорить о трех его стихотворениях, представляющих собой единую связку: “Анчар”, “Пророк” и “Памятник”. В стихотворении “Пророк” речь идет о языке. Поэт, блуждая в пустыне, встречает шестикрылого серафима, который вырвает ему грешный язык и вкладывает в рот жало змеи (о чем мы уже говорили). Понятно, что, описывая эту трансформацию, Пушкин рассказывает не о том, как он превратился в гения. Не так это интересно. Ну, мало ли кто превращается в гения, а потом обратно – в дебила или еще как-нибудь. Речь о том, что русский язык превратился из языка одного народа в имперский язык, который призван объединять, порабощать, оплодотворять и главное – отравлять другие народы. Лечить и убивать – вот главные функции имперского языка. Язык начинает действовать как психоактивный препарат. Он приносит наслаждение или боль. В нем расплескивается все, что было скрыто в национальном языке.

В стихотворении “Анчар” тема языка и экспансии развивается. Язык предстает в форме ядовитого дерева, которое торчит в пустыне фаллическим образом. Это эрекция языка. Отравляющая функция выражена еще ярче. Поэт, награжденный ядовитым языком, превращается в раба. Он приносит себя в жертву, принося царю яд, чтобы тот мог разослать соседям гибель. Кончается стихотворение:

А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.

Стихотворение “Памятник” эти пределы конкретизирует. Опять фаллическая фигура в центре – памятник, он же язык и анчар. Поэт говорит о тех, кто будет его помнить, и называет народы, которые составляли Российскую империю, а потом Советский Союз. Это описание круга или, говоря оружейно, – радиуса действия языка. Английский язык победил в этом соревновании потому, что пережил эту трансформацию раньше. Имя человека, который ее совершил – Шекспир. И то, и другое имя носит откровенно милитаристский характер. Пушкин – это пушка. Шекспир – это человек, который трясет копьем. Здесь не нужен глубокий шизоанализ, чтобы столкнуться с захватническими замашками двух отцов языка.

КК: На обложку «Военных рассказов» вынесена иллюстрация к рассказу «Подвиг модели». Модель произносит фразу poshel nahuj, и пусть она написана латиницей, американские захватчики оказываются сокрушены. То есть при всех мрачных прогнозах, жива еще надежда?

ПП: Делать мрачные прогнозы имеет смысл только покуда жива надежда, что они не сбудутся. Если есть уверенность в обратном, лучше творить приятные напевы про бабочек, а не пугать население. В рассказе большое значение играет стихотворение Ахматовой, которое читает модель, перед тем как совершить свой подвиг. Стихотворение фокусирует патриотизм на слове «Слово». За что борются и погибают наши люди? Не за территорию, а за священное русское слово. Я даже могу прочесть это замечательное стихотворение, написанное, если не ошибаюсь, во время блокады.

Мы знаем, что ныне лежит на весах,
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова.
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем -
Навеки!

Возникает вопрос, какое это, собственно, слово. Во многом это слово – «хуй». Которым она, модель, и убивает американского генерала. Она не стреляет, а убивает его словом «хуй» – одним из могучих магических оружий нашего народа и нашей культуры. Стихотворение Ахматовой означает, что наша территория – это наш язык. Никто не говорит о том, что над нашим языком нависла угроза уничтожения. Речь о том, что оно находится в плену. Приключение по его освобождению – главное приключение, которым следует увлечься нашей культуре.

ИН: А почему модель?

ПП: Потому, что это существо, с которого остальные берут пример. Своим подвигом она углубляет понимание этой функции. Модели не только носят модную одежду, они еще должны совершать поступки, которым следуют другие. Кроме того модели по преимуществу молчат, и если уж молчащее существо что-то произносит, то это уже очень значимый момент.

ИН: Молчащая спасает язык.

ПП: Молчащая спасает язык, потому что она им не злоупотребляет. Магическим заклинанием она пробуждает народ. Сейчас народа нет, есть публика. Народ то ли спит, то ли помер… Надо сказать, что в отношении Америки ее поступок – не агрессивен. Тут можно вспомнить мифологию войны, как она описана в “Мифогенной любви каст” (далее «МЛК» – прим. ред.). Холеный говорит Дунаеву, что, побеждая врага, ты его не убиваешь, а «перещелкиваешь» и исцеляешь. Америку нужно осознать не как существо опасное и плохое, а как нездоровое существо, которое нуждается прежде всего в нашей помощи и нашей любви. Америка нужна, ОХУИТЕЛЬНО нужна всему земному шару, как страна свободы. Все должны сделать все возможное, чтобы вернуть ее в это состояние, вылечить от сказочной плененности злыми чарами. Поэтому, безусловно, ни о какой ненависти к ней речи не идет. Америку нужно убить (оговаривается, смеется)… любить, чтобы ее убить, а точнее, чтобы ее вылечить. Согласно гиперпатриотическому проекту, это может сделать Россия. Хотя ничто не дает таких надежд, то есть вообще ничто. Об этом, собственно говоря, рассказ «Стычка в степи».

ИН: Говоря о магии слова – насколько эта категория релевантна для вашего творчества?

ПП: Более чем релевантна. Меня несколько вывели из себя некоторые рецензии на мои последние книги, в которых меня нызывают «Петросяном для интеллектуалов». Для того, чтобы понимать границу между иронией и сатирой достаточно хотя бы быть знакомым с немецкой романтической традицией. Безусловно, я отношусь к письму как к магическому процессу, и основная амбиция если не изменить существующую ситуацию, то хотя бы ее чуть-чуть подлечить.

ИН: Вы неоднократно замечали, что конструирование своего Голливуда возымеет для России спасительный эффект. Но разве Голливуд не является носителем того самого чужого отравляющего языка?

ПП: Тут надо сказать, что победа Америки над СССР произошла по методу перехватывания импульса. Некий субстрат советскости был перехвачен и стал не нашим, а американским. Это они теперь советские. Сталкиваясь со всем американским, чувствуешь советскость на глубинном уровне. Нужно очень глубоко и тонко промедитировать в этом направлении – понять, где же у них субстрат, душа, кощеево яйцо – и украсть это яйцо. Я думаю, что оно лежит в иллюзорном пространстве Голливуда. Поэтому если мы хотим, что бы наш мир оставался нашим, мы должны украсть, выудить яйцо не из реальности, где его нет, а из мира грез.

КК: Вот Индия тоже пыталась выкрасть это яйцо.

ПП: Мне кажется, лучше говорить об опыте Китая.

ИН: «Герой»?

ПП: Не только. «Разборки в стиле кунг-фу» – вот гиперкитайский фильм, снятый прямо в Голливуде. Он демонстрирует победу китайского состояния над американским, с полным использованием американского состояния в своих интересах. У Китая таких примеров много. А Индия – это полный фэйк, как мне кажется.

ИН: Им драйва не хватает.

ПП: Его там вообще нет.

ИН: Раз уж современная война – это борьба образов и смыслов, то очень важно, чтобы наши смыслы были максимально суггестивны. «МЛК» в этом смысле отличный пример корневого русско-советского галлюцинозного блокбастера.

ПП: В этом и была амбиция романа. В общекультурном смысле хочется сделать корневой русский бред заразным для других культур.

ИН: Сделать навязчивым.

ПП: Даже неотвязчивым. Совершенно неинтересно ставить задачу, чтобы (монотонно бубнит) у нас смотрели наше кино, а не американское. Интереснее, чтобы в Америке, в Китае, в Австралии смотрели наше кино, хавали наши фантомы, ловились на них, как рыбки на крючки. Вот это серьезная задача.

ИН: Кстати, наша попса до сих пор держит уверенные позиции на китайском рынке.

ПП: Есть отдельные победы: Чебурашка завоевал сердца японцев, «Тату» завоевали сердца малолетних лесбиянок в рамках четверти мироздания. За каждое навязывание местного фантома интернациональному контексту надо вручать золотые георгиевские кресты с алмазами, дачи, особняки и ритуальные постройки. (Смеется.)

ИН: Ну, хорошо. А как вам такие попытки вырастить Голливуд на местной почве, как «Ночной дозор», «9 рота»?

ПП: Должен признаться, я не могу смотреть кино только с позиции человека, интересующегося культурными процессами. Если я чувствую, что оно мне неприятно и загрязняет мой галлюциногенный ландшафт, я немедленно ухожу. «9 рота» – ну, не даром ее называют «9 рвотой». Сочетание слюней, крови и «мужского домика» – это не то, что я люблю. С «Дозорами» интереснее. Первый фильм вызвал у меня тошнотный эффект через 15 минут после начала просмотра и я ушел. А «Дневной дозор» я досмотрел по середины с равнодушием, а потом он мне начал нравиться. К концу я понял, что фильм хороший. Особенно прекрасна сцена разрушения Москвы. Развлекательная культура показывает взрыв самой себя: падает Останкинская башня, то есть телевидение, катится чертово колесо обозрения…

ИН: Там вообще силен элемент самоиронии – чего только стоит вечеринка упырей, где звезды играют самих себя.

ПП: Это очень прогрессивный момент. Сообщество упырей уже достигло таких вершин саморефлексии, что может себя увидеть и показать.

ИН: А нет ли в этом бесстыдства тех, кто осознает свою неустранимость?

ПП: Есть, но здесь действует магия ясного отражения. Чем яснее что-то отражается, тем оно безопаснее. Становятся очевидны границы явления, и ты уже понимаешь – там ли ты, с ними, или тут.

Вообще же очень хотелось бы, чтобы наше кино вышло из гниения. Распад начался еще до конца Советского Союза. Ведь чем ужасна Перестройка – подверглась гниению местная картина мира. Кино это выразило ярче всех. Перестроечные фильмы нельзя смотреть – гной течет из каждого кадра. Причем тускло-ядовитые цвета подавались как цвет правды, а трупный запах – как ее запах. Затем наступило новое российское кино – анилиновое, голливудское, но трупом еще пахнет. Видимо, катарсический эффект «Дневного дозора» в том, что гнойник вроде начал лопаться. Есть надежда, что гной выльется и на этом месте снова, как в эпоху грандиозного советского кинематографа, расцветет, по словам Мао Цзедуна, тысяча цветов. (Смеется.)

Чтобы этому поспособствовать, мы с Иваном Разумовым основали художественное объединение «Эмблема Эмбрион». Оформление «Военных рассказов» и «Свастики и Пентагона» выполнено именно им. Нас с Ваней помимо того, что мы друзья, объединяет и тот факт, что мы потомственные иллюстраторы книг. Объединение «Эмблема Эмбрион» должно создать отсутствующую в России культуру психоделического комикса. Весь Голливуд базируется на культуре комиксов, на промежуточном звене между текстом и кино, на визуализации раскадровки. Жизнестойкость голливудских персонажей напрямую связана с «мультипликационной» подпиткой. Неустранимость и неубиваемость диснеевских персонажей перекинулась на киногероев. Важную символическую роль играют фильмы, изображающие контакт мультипликационного и игрового кино, например, культовый фильм 80-х «Кто подставила Кролика Роджера». Перенося это на религиозные мотивы, можно сказать, что тот, кто общается с Богом, становится подобен Богу. Точно так же тот, кто общается с мультяшкой, становится неустранимым, неубиваемым и неуничтожаемым. Победоносность Голливуда и Америки в том, что она впитала в себя качества, которые я пытаюсь предложить как некий рецепт нашей культуре.

ИН: Возвращаясь к теме патриотизма. Выход первого тома «МЛК» пришелся на то время, когда патриотический дискурс был оппозиционен власти. Сейчас в эпоху развитого путинизма мы наблюдаем прямо противоположное – охранительно-государственническая риторика выражает линию режима. Многие ваши рассказы выдержаны в таком психоделически-патриотическом ключе. Как вы себя ощущаете на таком фоне?

ПП: Я-то расцениваю как раз все наоборот. Когда вышел первый том «МЛК», Ельцин был еще у власти.

Я к этой фигуре отношусь положительно. Ельцин своим неконтролируемым характером удерживал последние эффекты независмости нашей страны. Не было нужды в патриотическом дискурсе, потому что его воплощал глава государства, пребывающий в местном галлюцинозе. В качестве примера сошлюсь на начало замечательной книги Ельцина «Исповедь на заданную тему». Там описывается, как его крестили. В детстве Ельцина принесли в церковь – это был маленький Ельцин в виде младенца – и батюшка был настолько пьян, что уронил его в купель, и Ельцин захлебнулся святой водой. (Смеется.) Это очень трогательная сцена, потому что маленькому Ельцину пришлось делать искусственное дыхание, ножки сгибать, чтобы святая вода вышла, и он как-то продолжал жить. Уже из одного эпизода понятно, что это такой местный галлюциноз. И пока он был в центральной позиции, как бы ни плачевны были экономические и политические дела России, мы оставались отдельным миром. Размах полного бесконтроля сопровождался эффектами сильной свободы и аутентичности. В частности западные глобалистские структуры подссывали сюда внедряться, потому что было не понятно, что здесь творится. А Путин и его власть, несмотря на патриотическую риторику, – это колониальное правительство, которое просто делает Россию пригодной для освоения территорией. Все, что отобрали у безбашенных олигархов, передано во владение структур глобалистского плана. Говорят, что их появление – это невероятный успех, что люди становятся богаче. Путин говорил в одной из речей, что главная задача – это повышение благосостояния населения. Никогда в России благосостояние не пользовалось уважением и вниманием. Почему это вдруг стало вызывать уважение – быть богатым? Жить хорошо? Ведь это не наша традиция. У нас всегда было в почете страдать и в духе спасться. Где все это? Почему это забыто? Где местная теологическая позиция? Куда она вдруг просралась?! Ее не поддерживает ни церковь, никто вообще.

Поэтому речь не о том, чтобы работать в правом дискурсе, мне правый дискурс во многом кажется недоразвитым. Даже левый намного интереснее. Но должно быть гармоничное развитие, нормальный современный правый дискурс должен уравновешивать левый.

КК: А ведь у Путина тоже прорывается вдруг что-то такое, что трудно понять. Вот – мальчика поцеловал в живот.

ПП: Ну, что-то в этом есть… Не хочу сказать, что Путин – робот, но иррациональное в его образе развивается не по логике местных галлюциногем. Путинский взгляд на Россию – это взгляд колониального британского офицера на джунгли. Надо, чтобы джунгли развивались, чтобы было меньше болот. Это не из джунглей взгляд… Чтобы уйти от политической риторики, скажу, что всего важнее любовь. Любовь страны к самой себе, ко всему, что здесь есть, и связанные с этим ощущения наслаждения от себя. Вот именно это исчезает из-за чудовищной спекуляции и фальсификации. Пытаться построить патриотическую идею на нелюбви к кому-то – провальна. Надо наоборот заявить, что мы всех любим, но мы совершенно другие, чем все и хотим быть другими, и будем любовью оборонять отдельность нашего мира, потому что мы тоже его любим и способны оставаться собой, только пока его любим. Как сказал Жак Деррида, только тот, кто может любить себя, может любить других.

ИН: Вполне по-евангельски.

ПП: Вполне. Этому всему я бы придал экологический аспект: я считаю, что главное – сохранить окружающую среду. А в нее уже входят языки, национальные культуры…

ИН: Не слишком травоядный поход?

ПП: Этот проект требует определенной – очень мягкой – воинственности.

ИН: А что вы, как абориген Москвы, испытываете, глядя на изменения в облике нашей столицы?

ПП: За уничтожение исторической застройки, мне кажется, нужно судить. Я не против, чтобы строили новое – пусть возводят самое чудовищное церетелли, но пусть не трогают старое. У меня давно есть проект: прямо на полпути между Питером и Москвой есть отличные пустые места. Пускай там строят, что хотят. Ну, или перенесут свою столицу куда-нибудь на магистраль Уренгой-Помары-Ужгород. Только не надо уничтожать нашу память.

ИН: Я так понимаю, что в Москве вы не задерживаетесь – пребываете в постоянном вояже?

ПП: Иногда задерживаюсь, но стараюсь не зависать. В 90-е я проводил время строго пополам – пополам заграницей, пополам в России. Пока Европа не объединилась, мне там очень нравилось. Сейчас я лучше себя чувствую здесь. Еще мне круглый год комфортно в Крыму. Это первое место, где я увидел море. Для меня это самый важный момент в жизни, потому что я склонен отождествлять себя с морем. Я не совсем сухопутное существо. Когда я в 7 лет прошел через писательский парк и увидел море, что-то изменилось в моем мозгу. (Смеется.) Потом уже психоделические и любые другие переживания являлись только реконструкцией первого взгляда на море. Меня всегда туда тянет.

ИН: Почему вы предпочитаете писать в дороге?

ПП: Ситуация передвижения для меня идеальна. Я специально указывал в конце рассказов пункты, между которыми они написаны. Когда ты пишешь в каком-то месте, ты говоришь от его имени. А когда ты в пути, например, между Москвой и Севастополем, или Цюрихом и Парижем, ты выражаешь промежуточное состояние неангажированности. Точно так же я люблю взять свой текст, начатый очень-очень давно, и дописать – чтобы он зависал во времени, как между точками пространства. Таким простым способом я пытаюсь спонтанно добиться свободы от двух мощных духов – духа времени и духа места.

ИН: Принципиально путешествуете поездами?

ПП: Вообще я страдаю клаустрофобией, и никогда не езжу в метро и в лифтах. Я любил летать в самолетах, но после 11 сентября стал их почему-то избегать. Мне комфортнее ездить поездом, я люблю его ритм и звук, потом – я там часто пишу.

ИН: Причем от руки. У вас вообще нет боязни техники, гаджетов?

ПП: Есть, конечно, но почему-то она носит несколько избирательный характер. Компьютером я вообще никогда не пользуюсь, а с мобильным телефоном абсолютно сжился.

ИН: Интернет?

ПП: Вообще никак, никогда туда не заглядываю. Более того, если мне кто-то что-то показывает по компьютеру, мне очень быстро становится дурно. Компьютерный мир – это мир, в котором нет пространства, а есть только время. Мне кажется, это модель ада.

В оформлении материала использованы иллюстрации Павла Пепперштейна и Ивана Разумова (Объединение «Эмблема Эмбрион») к книгам Павла Пепперштейна «Военные рассказы» и «Свастика и Пентагон» (обе – издательство Ad Marginem, 2006).

Легенды Чорной Москвы

Бывалые люди рассказывают истории о так называемых Чорных Археологах. Есть, дескать, “любители старины”, которые темными безлунными ночами ворошат втихомолку древние курганы и могилы павших воинов. По утрам усталые, но довольные – подобно сытым паукам-кровососам – расползаются по своим тайным берлогам, волоча за собой мешки с амулетами, керамикой, бронзовым оружием, ржавыми орденами и тому подобной атрибутикой, чтобы загнать ее потом из-под полы коллекционерам и антикварам.

Прибыльное, говорят, дело.

Но лично меня почему-то неудержимо тянет в Чорные Альпинисты. Или же в Чорные Воспитатели. Кто знает, может быть, мне суждено рано или поздно стать Чорным Президентом… Хотя, кажется, в этом вопросе кто-то меня уже обскакал.

Много занятных историй ходит по Москве. Например, о Бронзовой Собаке с Блестящим Носом – той, что скромно приютилась на одной из станций столичного метрополитена. Или о Подземном Городе в Раменках. Относительно последнего мало кто знает, что ради строительства Города пришлось осушить Подземное Море. И перебить вакуумными бомбами целую цивилизацию Подземного Побережья.

Если вам встретилось вечером по пути домой Светящееся Дерево, знайте – это примета. Непонятно только, хорошая и плохая. Кто-то из тех, кому довелось увидеть сей загадочный артефакт, в скором времени умер странной, если не сказать нелепой смертью. Ну, скажем, подавился футбольным мячом (как Джордж Буш, только насмерть). Другие же спокойно доживали до седин и отдавали богу душу в окружении скорбящих родственников. А кому-то и вовсе приваливала фортуна, увешанная золотыми кредитками, ключами от итальянских спортивных машин, ордерами на элитную недвижимость и увесистыми пакетами акций в солидных корпорациях.

Говорят, Светящееся Дерево можно увидеть в разных районах. В основном на севере и северо-востоке столицы.

Придворный монументалист Хрущева Евгений Вучетич, автор знаменитого “Воина-Освободителя” в берлинском Трептов-парке, доживал свои дни на заросшей даче в районе нынешней станции метро “Тимирязевская”. После него на огромной огороженной территории осталась, пожалуй, целая рота незавершенных каменных монстров. В том числе огромная голова Ленина, которая уже долгие годы лежит, пялясь незрячими глазами в московское небо. В новолуние каменная голова тихо плачет скупыми медленными слезами. Капли тяжело падают на жухлую траву и с нежным, музыкальным звоном разбиваются искрящимися осколками.

Поутру дворничиха аккуратно собирает прозрачные куски в замызганный передник. А еще через день идет на Арбат торговать новенькими четками – хляди-кось, милок, чистый гхорный хрусталь! – по десять баксов за штуку…

- Простите, вы не подскажете, где тут Балясин переулок?
- (ошарашенно) Ммммм… Кааакой-каааакой переулок?
- Эээээ…. Ну извините…

Приезжий не знает, а москвич не помнит, что еще позавчера Балясин переулок спокойно себе обретался где-то между Неглинкой и Рождественкой. Обретался до тех пор, пока его не отменили указом градоначальника. Вместе со всеми домами, офисами и жителями. Отменили на вский пожарный, для перестраховки – то ли бюджетные деньги на ремонт фасадов растратили, то ли нераскрытое убийство на Балясине кому-то глаз мозолило. Магия начальственной воли: черкнули визу где нужно, и глядь – ни на картах, ни в документах никаких упоминаний о злополучном переулке. Как если бы его и не было. В прямом смысле по команде сверху улетучились из городского ландшафта застроенные квадратные метры, а дома сомкнулись каменными стенами – будто всю жизнь стояли вплотную. Выветрился Балясин и из памяти москвичей. А жители переулка? Ну а что жители! Ведь лес рубят – щепки летят.

А все же интересно, что стало с людьми. И вообще, каково это – в один прекрасный день проснуться жителем отмененного переулка?..

Вообще, любопытная тема – градоустроительные мероприятия властей. Особенно если речь идет о Чорной Москве. Вот, все чаще говорят о переносе части столичных функций в Петербург. Скажем, сослать в Северную Пальмиру Государственную Думу. Которая, собственно, в нынешнем политическом раскладе и так – сущее недоразумение. По непроверенной информации, планируется ответный “бартер” – перенести в Первопрестольную Эрмитаж и Летний Сад. Ну и Москву-реку до кучи переименовать в Неву, Яузу – в Фонтанку, а Софийскую Набережную заменить на Адмиралтейскую… Я бы – строго между нами – позаимствовал бы лучше из Канн набережную Круазетт. С пальмами, отелями и гуляющими европейцами. Если мыслить – то глобально, не так ли? Да и хочется разбавить экзотикой уже порядком подзаебавшие российские реалии.

Целый округ Чорной Столицы под названием “Неофициальная Москва” открыто действовал у нас у всех под боком летом-осенью 99-го, когда некто Сергей Кириенко рвался в Чорные Мэры. Клубилась по городу контркультурная нечисть, “авангардные художники” устраивали сатанинские мессы в лесах и парках. Вдохновитель “Неофициальной Москвы”, чорный политтехнолог Марат Гельман удовлетворенно просматривал в тиши кабинета предвыборную статистику. На стене важно кивала рогатой головой его призрачная тень от люминисцентной лампы…

На фейс-контроле одного из VIP-клубов Москвы работает Бесноватая Бабка, посаженная в клетку с толстыми железными прутьями. Если при виде гостя она радостно пускает слюни и мочится под себя, посетителя встречают с распростертыми обьятиями. Если же она с пеной на губах грызет решетку и пытается дотянуться до пришедшего коричневыми когтистыми руками, горе-тусовщика гонят взашей резиновыми дубинками и пинками говнодавов. Кстати, раз на раз не приходится – не факт, что будучи радушно встреченным один раз, вы удостоитесь столь же теплого приема потом.

В Самом Закрытом Клубе Москвы (название которого не принято произносить вслух), собственно говоря, никто и не был. Точнее, те немногие смельчаки, отваживавшиеся прорваться внутрь, уже никогда ничего никому не рассказывали. Потому что их больше никто не видел. А вход в клуб… Дааааа, на своем веку он повидал немало. Под глухое галлюционгенное электро, доносящееся из-за железной двери, здесь отрывались в свое время Главные Люди Чорной Страны и всевозможные примкнувшие. Усыпанные блестками певцы и певички из “Песни Года”, заезжие главы государств и международных организаций. На стылых грязных ступенях, подсвеченных лучиками ультрафиолета из-под двери, предавались разнузданным содомическим оргиям холеные, утомленные жизнью эстеты из Политбюро ЦК КПСС. Где-то на косяке двери до сих пор можно прочитать, если постараться, полустертую надпись: “Здесь был Леон Брежнеff”…

Но главная легенда Чорной Москвы повествует о таинственной Дудочке Ленина.

Литерный вагон, в котором вождь революции ехал из Германии в Россию, был не единственный. Во втором под охраной вооруженных до зубов офицеров везли на восток предмет, проходивший в документах кайзеровского Генштаба под маркировкой “Меч Зигфрида”. Второй – помимо денег – вклад Берлина в организацию событий 17-го и последующих лет.

Все помнят про Иерихонскую Трубу, с помощью которой древние евреи разрушали до основания стены хананейских городов. Дудочка Ленина – из того же апокалиптического оркестра, который грянет на всю вселенную в конце Последних Времен. Только не разрушению Дудочка служила, нет. Другая задача стояла перед Советской властью – устоять в огненном кольце интервенции, контрреволюции и белогвардейских фронтов.

Весной 18-го, после переезда Совнаркома в Москву, Ленин доставал хрупкий инструмент из потайного сейфа, скрытого в стене кремлевского кабинета, и начинал насвистывать на нем простую, незамысловатую мелодию (партитура прилагалась к “Мечу Зигфрида”). Нежные поначалу, печальные звуки вплетались в пронзительный свист ледяной мартовской вьюги, отскакивая от заиндевелых краснокирпичных стен, взлетая в воздух, вонзаясь в высоту серебрянными иглами. Мало-помалу музыка крепла, насыщалась обертонами, нарастала сталью и огнем, клубилась над Москвой дымным искрящимся шаром, насыщалась мощью неслыханной монументальной симфоники – и вот уже неслась неудержимым тараном над заснеженной брусчаткой, разлетаясь по всем городам и весям, и вгрызалась в мерзлую землю, и рвала в клочья застывшее свинцовое небо. А со всех концов необъятной страны к столице стекались на призыв неисчислимые легионы мертвых.

Пучился лед Чудского озера, и выползали, гремя костями, на берег дружинники Александра Невского и тевтонцы в дырявых рогатых шлемах. Поднимались из безвестных могил на Куликовом поле низкорослые скелеты в проржавевших кольчугах, и вновь дрожала земля российская под ударами костяных копыт монгольской конницы. Строилась под хлопающими на ветру драными знаменами польская шляхта в кафтанах с рассыпающимися галунами, полегшая в Подмосковье в 1612-м. Из Сибири летели нал землей прогнившие струги Ермака. Вновь стояли во главе своих каре декабристы – глядели в неизвестность пустыми глазницами, на их шеях болтались истлевшие веревки. Подтягивалась из-под Бородина гвардейская кавалерия Мюрата, с плюмажей их сыпалась земля. Строились – и шли рубить добровольцев Деникина, гнали по карельским лесам корпуса Юденича, били белочехов в Сибири и тонули в холодных водах Сиваша, прокладывая путь живым во врангелевский Крым.

А еще я как-то гонял чертей в прихожей у знакомых. Но ведь это к делу не относится…

-

Пока копали, стемнело. Несколько раз начинался и затухал мелкий дождь. Котов хватал его горстями и, сняв очки, размазывал по задранному к небу лицу, но дождя было так мало, что кожа совсем не мокла. Сипач всё время отдыхал, клал лопату на край ямы, и сам забирался наверх, хохлясь на корточках как переевшая отбросов птица. Вылезал, конечно, всегда на противоположный от свёртка край.

- Чего сачкуешь? – Макар недовольно сдувал волосы со глаз. – Умнее всех?

- Ща, спина занемела, не кипишись, командир, – Сипатый водил головой от плеча к плечу, будто разгоняя кровь в мышцах. – Ща, отпустит только маленько…

- Да он всегда так, – Котов бросал землю наверх сильно и убежденно. – Он только в пьянке первый…

Сипач ворчал про себя недовольное «стахановцы, мля», спрыгивал на дно, плевал на руки и снова брался за лопату. Яма росла и темнела, сочилась чернотой как непропёкшийся бородинский хлеб. В ней пахло перегноем, червивым уютом, сырыми корнями. Казалось, что она потихоньку начинает обнимать мужиков, как парень в темноте кинозала, придвигающийся к своей спутнице.

- Ну чё, хватит, может? До центра Земли, что ли роем? – Сипачу хотелось уже поскорей вылезти из ямы насовсем, прекратить однообразные махи тяжелеющей час от часа лопатой. Тело стыло, пот испарялся куда-то во тьму, унося с собою тепло. Сипачу не отвечали, только злее вгрызались в землю. Шевелили спинами, сопели упрямо, сосредоточенно. «Ишь махают… Скорей бы уж кончить» – он захотел опять передохнуть, но решил не раздражать товарищей от греха подальше.

Наконец Макар воткнул лопату в Землю и со значением промокнул рукавом пот со лба. «– Ладно, хорош. Вроде хватит». Все закончили копать, и, помогая друг другу, вылезли наверх. Яма, расщерившаяся под их ногами, вышла немаленькой. Макар сплюнул в неё с уважением, Котов смотрел бесстрастно, только поправил очки.

– Добрая яма, – Сипач хвалился как перед покупателем, – десять таких хреновин закопать можно.

– Да помолчал бы уж, землеройка хуева, – зло сказал Макар.

– Чё ты, чё ты – Сипач деланно возмутился, – все одинакова копали, я ж не виноват, что спина слабая.

– Хорош, – веско бросил Котов, – дело надо делать.

Все выдохнули и двинулись к свёртку. Взяли за края аккуратно, глядя как бы сквозь него и в то же время очень внимательно. – Раз-два – предмет ухнул в темноту и глухо вздохнул при встрече с дном. Все замерли, уставившись в непроглядную уже темноту ямы.

- Может, маловато вырыли-то? – Сипач чуть присел и озабоченно тыкал зрачками в чёрную сырость.

- Сжечь надо было, я говорил, – Макар хмурился и шевелил пальцами в карманах.

- Жечь нельзя, – отрезал Котов и поджал губы. – Айда зарывать.

Зарывать – не копать. Даже Сипач кормил кривой земляной рот без перерывов, ритмично и упруго, как спортсмен на каких-то не очень важных показательных выступлениях. Справились быстро. Землю утоптали, каждый по-своему, выказав при этом хоть и не мудрёную, но своеобразную натуру. Сипач мелко подпрыгивал, Макар вколачивал комья с силой, попеременно то одной, то другой ногой, будто добивал старого врага. Котов с безразличным лицом исполнял какую-то вязкую медленную чечётку. Так, наверное, пляшут моряки самых глубоководных подлодок, выбравшись на родную твердь в тайных шхерах.

- Вот теперь добро, – Макар глянул на мужиков, желая утвердиться в своём мнении, но стало уже так темно, что виднелись только безликие силуэты. Молча покурили, перемигиваясь огоньками. Сипач начертил на чёрной маске белесую ухмылку: «пошли что ль по-маленькой? Кажись, заработали?» Макар хотел ответить что-то едкое, но смолчал. «- Это да. Натрудили на поллитру, чай». Быстро подобрали лопаты и двинули к деревне. Сипач семенил последним, оглядывался назад и тихонько поцыкивал зубом.

- Мужики, я , кажись, это… Спички обронил, я быстро – мигом догоню…

- Куда ты, не видно ж ни хрена, – буркнул Макар, не оборачиваясь.

- Да белый коробок-то, видный, я мигом…

- Ладно, давай. Лопату дай подержу…

Сипатый, присвистывая, на полусогнутых побежал назад. Добежав до ямы, он бухнулся на колени и распростёрся по земле, прижимаясь ухом к холодной поверхности. Вначале он ничего не услышал, но скоро сквозь густое земляное тесто, как пузырьки в илистой воде, начали просачиваться еле различимые звуки. Тоненько звенел крошечный колокольчик, чуть слышно скрипело дерево – так отзывается на ласку игрушечная лошадка, где-то совсем в глубине смеялся ребёнок. И словно кто-то протяжно свистел в стальную трубку. Сипач вдруг потерял равновесие и почувствовал, как руки и прижатая к земле щека безо всякого сопротивления уходят в податливую массу.

Вера наших детей

1. Синее

Сразу после Пасхальных Нюшка простудилась и дни напролет сидела одна в пустой квартире, рассказывала коту Рыжику сказки, шмыгая носиком – укутает его в шерстяное одеяло, только глазищи видать, и давай про принцесс в золоченых каретах да храбрых менестрелей – успевай только щипать, чтоб не уснул, хитрюга. Кот убегал от нее временами и прятался под шкаф, не достать; тогда Нюшка усаживалась у окна, напротив ясного голубого неба с дымными следами редких самолетов, считала разноцветные бусинки прохожих внизу и сама клевала носом. Утром четвертого дня, уставшая от скучного взрослого телевизора, от глупых игр для мальчиков на приставке, смертельно обиженная на всех кукол почти здоровая Настюшка играла с котом в семью – громко ходила по квартире, щелкая светом, открывала и закрывала дверь в спальню родителей, гремела посудой, говорила значительным голосом “Мне надо позвонить Люде” и даже выложила на кухне белье из стиральной машины в пластмассовый темно-синий таз. Рыжик разлегся на табуретке, обернувшись по-кошачьи хвостом, ловил умными зелеными глазами прыгучих весенних солнечных зайчиков со стен; а то и зажмурится – дескать, взрослый я кот, навидался. Пообедав оставленными мамой макаронами с сыром и кусочком кулича, Нюшка на диване у телевизора зажала кота между коленками, чтоб не убежал, и нравоучительным тоном читала душеспасительную книжку для детей, да так и уснула, только свернулась калачиком. Ей снился странный, но не страшный прадедушка – как на фото в альбоме, только не молодой, с усатой улыбкой, а какой-то старенький, неприятно старенький… Встав и потянувшись, Настюшка нашла кота, без нее сыгравшего в прятки – в открытой стиральной машине. Он дремал. Настя медленно прикрыла иллюминатор машины. Рыжик очнулся и смотрел испуганно на хозяйку. Настя нажала какую-то кнопку. Барабан машины закрутился. Кот издал мучительный мяв – когда он, весь взъерошенный, испуганный, выпрыгнул и понесся в коридор, после досрочного освобождения девочкой, оказалось, что в машине остался один коготок – следы крови на обогреваемом полу Настюшка размазала тапком.

2. Желтое

Современной философии известно множество работающих в реальности способов выращивания домовых; люди из деревни рассказывали мне о лучшем способе – с яйцом, обычным куриным яйцом, и в доказательство предъявили высушенный зародыш с руками и ногами в отделанной под гжель скорлупке. “Народный промысел, что поделать” – пожал плечами мастер, пока я разматывал его гипс на ноге. Намазать место перелома кое-чем. Он из тех, кто не ставит доски в угол и не чадит лампадами. На реке его городка остановка парохода, и выходящие, опасаясь, по хрусткому перону попадают тут же на площадь. У них, мастеров, как у серьезных людей, сферы влияния, лунки на длинном и уходящем в подземелье кукурузном початке. Его знакомый подкрашивает доски, а он сам растит кристаллы, в треугольных липовых коробочках, ну и домовых конечно же, но по понятиям – только безнадежных, которым не дойти. Домовой может идти всю жизнь. Высушенные также напоминают вьетнамское общежитие с традиционной кухней в пределах комнаты на четверых; маслянистый эмбрион цыпленка. Это называется кулинарная традиция. Но домовые все же доходят, не все, но они идут и идут, годами и десятилетиями, шаг вперед, два назад, идут ночью и в пасмурные дни, верстами обходя постройки храмов и греясь на пепелищах. Случись вам помочь такому – вы или скоро умрете, или встанете в круг Огнева поля. А наш бывший солдат, через пустые страны, через никому ненужные, синие и серые места – места, нелюбимые собаками, и осторожные к кошкам, никогда не ходи в эти места, слышишь? – он дошел и вернулся почти домой, почти к родным. Увидев зашедшего в стену кота Михаил Юрьевич игнорировал того, и даже обнюхивания, но после вопроса встрепенулся – “Дошел, дядька?” Он не меняя позы полулужал в перегородке между квартирами, почти задушенный холодным снопом икон и иконок, и зачем их столько, их палящий дезинфицирующий сухой свет, “Плохо?” – “Будто и не возвращался… сам, как те, кого мы гнали”. Рыжик, вежливый кот, присел и приготовился слушать историю Настюшкина прадеда, голого, пахнущего половой тряпкой человечка, силящего прикрыть пах чем-то похожим и на волосы, и на бороду – только костлявые, дрожащие колени ветерана. С этого понимания, со взгляда десятилетнего кота в исстрадавшиеся неуютным миром и законом глаза столетнего… человека? Уже нет. Иконы морозят аж мочи нет, так вот, мальчики и девочки. Но он все же дошел и вернулся. Жив ли твой предок, твой домовой?

3. Прозрачное

Стиральная машина INDESIT W 84 TX
Габариты: 85 х 59,5 х 53,5 см.
Количество программ: 18 стирки + 4 отсрочки.
Скорость вращения центрифуги: 800 об/мин.
Загрузка: 5 кг.
Цена в валюте : $ 305

Старики

Несколько лет назад я понял, что совсем перестал интересоваться молодёжью. Мне в одночасье стала отвратительна их модная одежда, современная музыка, татуировки, пирсинг, “стильные” места проведения досуга, беспомощный сленг и прочие жалкие атрибуты, призванные скрыть внутреннюю пустоту и облагообразить похоть как непременный стимул любой активности. Я понял, что единственные хоть сколько-нибудь интересные представители позорного племени двуногих без перьев – старики.

О, эти мохнатые кепки, помятые беломорины в углу рта, немыслимые одеяния, очки в толстенной оправе, хитрые ухмылки, ломаная пластика… Они говорят на загадочном и сочном языке, их нарративы головокружительно парадоксальны (куда там “гону” зелёных наркоманов или натужному размазыванию соплей по больничной простынке писателей-сюрреалистов), хранимый ими гнозис невыносим и страшен.

Да скорее всего они и не люди – люди умирают лет в сорок, сгорают на работе, сгорают изнутри, потом ветер носит их ещё лет двадцать – пустых, бессмысленных, а уж затем высушенную и выбеленную оболочку натягивают те самые Древние, о которых пытался заикнуться Лавкрафт (сколько он протянул – сорок с чем-то?). Если вы упорно и бескорыстно стремитесь к Истине, зная, что она отнюдь не привлекательна, попахивает чем-то кисловато-прогорклым да отсыревшим за зиму ватином, то может быть они до вас снизойдут.

Вы будете стоять с бутылочкой пивка в погожий весенний денёк (примерно как сейчас, да-да), и кто-нибудь из них вкатится в поле вашего зрения бочком, как инфернальный краб. Попросит прикурить, оставить бутылочку, начнёт издалека. А затем расскажет бессмысленную на первый взгляд историю из своей жизни или несмешной анекдот с бородой как у даосского святого, и вас пронзит то самое, чаемое просветление. Словно безжалостный Демиург набросает на вашей изнанке алмазным грифелем не оставляющий никакой надежды чертёж этого мира (я писал об этом когда-нибудь? уже писал? кто мне опять шепчет?).

Нужно ли это вам – решайте сами.

Вы знаете где их найти – рюмочные, чебуречные, ипподром, и одно место, про которое мне шепнули под изъеденными червём тополями, место в которое я мечтаю, но и смертельно боюсь попасть,

и место это – городошный клуб рядом с Горбушкой.

Провокация

Семён Петров встал в одиннадцать утра и потащился шакалить на пиво к новому супермаркету. Башка трещит, похмельё жуткое: Волосы ершом стоять, рожа помятая и вся в пятидневной щетине, на бесформенной голове – старая ушанка с облысевшим верхом и оттопыренными ушами. Одет в серую телогрейку и протёртые ватные штаны. Обут кирзачами.

Гегемон гегемоном, одним словом. Медленно продирался он через пустырь. То поблевать тянет, то переполненный альдегидом мочевой пузырь даёт о себе знать. Но ничего, молодцом Сёмка держится – идёт себе упрямо вперёд и не сдаётся! Стойкий гегемон оказался!

Вдруг видит за кустами какую-то странную возню – высокий господин в чёрном фраке, очевидно очень дорогом, галстук-бабочка на шее, весь из себя молодцеватый и элегантный, с усмешкой на лице и глазами, полными злобы и ненависти, раскидывает из большой свинцовой коробки светящийся красноватый порошок. Контейнер с порошком мистер крепкой хваткой зажал в левой руке, а правой, одетой в огромную свинцовую перчатку, неистово зачерпывал зелье и размашистыми уверенными движениями швырял его по всей округе. На первый взгляд напоминал он крестьянина-сеятеля с картины какого-нибудь уездного русского художника XIX века. Но с каждым новым броском лицо его и всю его потаённую сущность обезображивала ужасная и нестерпимая гримаса. Казалось господин зашёлся от оргазма в каком-то страшном и только ему понятном наслаждении.

Семён упал в кусты и на время притаился. Он разглядел, как мужчина прикончил первую порцию, откинул контейнер в сторону и потянулся в сумку за новым.

Тут только до Сидорова дошло, что порошок этот есть та самая красная ртуть, о которой постоянно пишут в газетах и говорят по радио. А диверсант (а это был несомненно он) занимается заражением территории и у него таких банок, очевидно, завались. А красная ртуть-то – она ведь денег стоит! И немалых. Он никак не мог вспомнить из вчерашних новостей – то ли двенадцать, толи двадцать тысяч долларов за банку. В любом случае сумма неплохая.

Хорошо бы хоть баночку отвоевать! Эх, сейчас бы друганов сюда – Валерку-седого да Витю-непотопляемый шкаф. Уж они бы быстро разобрались с провокатором. А так – дело рискованное. Здоров бугай! Разъелся на буржуйских харчах! Но ничего, прорвёмся! – с этими словами Петров бросился на злодея. Тот давно уже зашёлся от наслаждения в конвульсивных движениях – загаживание Великой и Святой Русской земли радиоактивной мерзостью доставляло ему уникальное, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Петров ударил сладострастника кулаком прямо в нос.Тот вышел из кайфа и стал ловко обороняться – ещё бы, у него ведь была свинцовая перчатка. Они схватились с Петровым, повалились на траву и стали кувыркаться обильно посыпая себя из банки розоватым порошком.

После пяти ударов свинцовым кулаком Семён отрубился, но хватки своей не ослабил. Провокатор, запутавшись в фалдах смокинга, никак не мог от него отцепиться.

Кто-то из ближайших домов, увидев драку, вызвал милицию. Милиция на этот раз приехала на удивление оперативно.

Добив наконец-то Петрова и поднявшись на ноги, господин в смокинге обнаружил, что окружён со всех сторон милицейским патрулём. По требованию милиции провокатор предъявил чек Нью-Йоркского сити-банка на пятьдесят тысяч долларов и удостоверение на имя профессора политологии Гарвардского университета Джона Смита. Ну, и конечно, столько-то налички. Поглядев на всё это, на разбитую в кровь физиономию бессознательного Петрова в отключке, на свинцовую перчатку и полгектара загаженной радиоактивным порошком русской земли, на документы и чек, Лейтенант Семёнов произнёс глубокомысленно: “Вот значит какой они там в Гарварде политологией занимаются! Суки!”

Удостоверение профессору вернули, а чек и наличные придержали до выяснения обстоятельств. Никто их не рассматривал как взятку, скорее как вещественное доказательство.

Кто-то даже предложил сделать ксерокопии долларов и чека и подшить их к делу, но эту идею быстро замяли, – слишком уж не хотелось тащиться в центр города да ещё и платить за ксерокс.

Нарушителя привели в отделение и по всей форме оформили протокол. Начальник обезьянника, майор Кузнецов, не сразу смекнул в чём дело. Он по-привычке подумал, что в очередной раз приволокли полуподвижное тело Семёна Петрова. Лениво приоткрыл один глаз, но увидев старого и верного клиента, вернулся назад к своим дрёмам и неведомым мирам загадочной милицейской души. Семёнов не постеснялся растолкать шефа ввиду чрезвычайной важности происшествия. Тот поначалу остервенел от подобного панибратства, но потом, поняв в чём дело, бросился по очереди целовать подчинённых.

Успех был налицо. Силами отделения задержан один из наиболее опасных и уважаемых в мире шпионажа агентов. Кузнецов с детства мнил себя серьёзной политической фигурой в международных интригах, и вот, наконец, его мечты осуществились.

Чтобы не мешать столь редкому редкому и важному гостю, из кутузки в срочном порядке повыгоняли всю шваль и расстелили личный матрац лейтенанта Семёнова. Заботливый майор накрыл профессора своею собственной шинелью. Обезьянник закрыли, а потом и всё отделение заперли на ключ.

Желая отметить столь важный внешнеполитический успех России, майор позвал коллектив в ближайший кабак. Пришлось проставиться за счёт заведения. Пришедшего в себя Семёна Петрова тоже прихватили. Дело было уже ближе к вечеру, наконец-то бедолаге досталось опохмелиться.

Потом много произносилось разных тостов: За Россию! За родину! За нас, россиян! За Советский Союз! За доблестную и вечную советскую милицию! И так далее. Но не забыть как Петров встал и сказал: За здесь и сейчас! И чтоб побольше таких тварей ловили!

Много пили, много было хорошего и доброго. А когда вернулись в отделение, тут только вспомнили – зря, что никто не догадался как следует обыскать негодяя! Очевидно, злодей спрятал где-то укромно напильник. Ему удалось перепилить решётку и ловко ускользнуть от правосудия.

Эпилог

Во всей этой истории больше всего жалко Петрова. Он ведь, как ни крути, герой. Временами майора хватает за грудки совесть. Посылает он своих верных кунаков отловить на зассаных улицах старого алкаша. Достаёт из сейфа литровую бутылку смирнова, и сидят они вместе и рядят о том как шпиона упустили. И всплакнут они каждый о своём.

И откуда им знать, чтовсё для них сложилось не так уж плохо. Порошок тот был не красная ртуть, а йодистый стронций. Убивает всё вокруг на один, два, три года вперёд. Но поскольку все герои были повально пьяны, он ни на кого не подействовал. Алкоголь защитил организм от радиации. Трезвым в этой истории был только политолог-русофоб Джон Смит. Он хоть и перепилил решётку и успел сесть в поезд Москва-Таллин, до Российско-Эстонской границы так и не дотянул. Помер на полпути с поддельным паспортом на имя Николая Угодникова. Последний раз профессор пытался поглумиться над Россией.

Синеголовый медведь

Говорят, что где-то далеко за горами, возможно, в Хиббинах, живёт синеголовый медведь. И голова его настолько синяя, что многие народы готовы принять её за эталон синего цвета. А некоторые из тех, у кого нет такого цвета в культуре и языке (ну, бывает и такое, есть и такие воззрения на мир) желают объявить ему беспощадную войну в борьбе за голубизну. Подоплёка проста: если ты не можешь отличить синего цвета от голубого – значит ты не синий, а голубой.

Приведу очевидный пример: сидят, например, тёмной декабрьской ночью синяки на берегу реки Невы, пьют дешёвую водку из горла и пытаются понять как же это так, что великая и святая Русь с Советским Союзом, непонятно как, паршивой Америке уступила. Мучаются и страдают, и плохо им, и блюют они иногда в тёмную мрачную реку революции, а за правду держатся.

А ты говоришь: Это и не синяки вовсе, а голубые. Снимаешь про них фильм: Посмотрите до чего довели в России гомосексуалистов. До чего права нацменьшинств в этом тоталитарном обществе, унаследовавшем всю свою злобу от Сталина, попираются. Поппером вас, русские, Поппером. Великим Карлом Поппером и его эпистемиологией давить надо. Бжик-бжик вас. Бжизинского на вас натравить.

Вы несчастных голубых страдать заставляете. Вы им достойных сексуальных услуг нарочно не оказываете и водкой специально спаиваете. Чтобы они назло и против демократии водку пили и не понимали, что все беды в России от того, что вы Америку недостаточно любите.

А синеголового медведя в Хибинах нет. А самый великий медведь в природе – американский серый медведь гризли. Вот с него и берите пример. Серее надо быть серее. Тогда и Америка до вас свободой снизойдёт.

Про бурого медведя забудьте. Бурый – почти что красный, красных истреблять надо. Правильно вы их русские охотники убиваете. Побольше таких сволочей стреляйте. А то они у вас в России весь мёд с малиной поедят. И ещё, чего доброго, будут вам дурной пример своей силой и здоровьем подавать.

Есть ещё белый цвет и белый медведь. Всё вроде бы хорошо. Белый цвет и красных бил и Антанту любил. Да больной уж сильный и в правду верит, уж очень справедливый и выносливый. Не годится:

Очковый: Неплохая кандидатура. Живёт себе потихоньку, особенно не высовывается. А высунется – по очкам дадим. Одна беда – шибко умный да осторожный. Такого осторожного в случае чего прихлопнуть – накладно окажется. С умным вязаться – себе дороже. Пока докажешь, что убивать надо – на взятках разоришься. Невыгодно.

Насчёт берибалы? Бэри бал и танцуй. Вэди мой мальчик вэди. Дэвочек не забывай. Потанцуй пока. Бери-бери неплохо. Хоть вся азия заболеет – нам только выгодно. Только вот с балами там всякими тоже шутки плохи. После первого бала Наташи Ростовой масонов в России не очень-то любят.

Медведь-губач? Губы раскатал? Такие нам нужны – идеальный потребитель. Только губа губой, но ещё и кошелёк неплохо бы иметь. Вот если бы был губач кошельковый – совсем идеально. А так:

Что там у нас отстаётся? Малайский и гималайский? Может кто-то ещё большую панду припомнит? Во-первых большая, что уже плохо. Панду сразу отметём. И потом ещё кто-нибудь о святых пандитах подумает. А там и до Махатмы Ганди недалеко. Ни к чему нам подобное мракобесие.

Гималайский: Гималаи – слишком уж духовно. Всякие там, буддисты и непалки с непальцами. Проще надо быть. Вот малайцы – малый с малой. Малайцы, значит, сидят потихонечку и плачут в салфеточку корректно – молодцы!. И медведь у них подходящий. Больше семидесяти килограммов обычно не весит. Мы его за эталон медведя возьмём и хорошо покормим. Он у нас ожиреет и аж все 92 кг весить будет. Смотрится неплохо и одышка видна только для специалиста. Зубы ему обпилим, когти подрежем, электроды к пиписке привяжем. Шварценегера в бронежилетку нарядим и против него выпустим.

Будет на Шварценегера борзеть – электрошоком по яйцам проучим. Электрошок в гуманных целях разрешается и даже поощряется. Весь современный мир – мир электроники. Так что всё современно.

Голову в голубой цвет выкрасим. И с десятого дубля наконец-то снимем документальный фильм про то, как крепкие ребята с верой в идеалы американской демократии побеждают знаменитого голубоголового русского медведя.

А наш серый гризли – идеал свободы и справедливости!

Такую, к примеру, можешь произнести ты речь, а можешь и не произносить. Выбор за тобой.

В мире есть ведь много хороших людей, не отличающих синий от голубого: китайцы, корейцы дальтоники: И ничего, живут.

Мне кажется, главное – чтоб человек был хороший. А можно ещё проще, чтоб человек был.




 Powered by Max Banner Ads